Александр Радашкевич   ИЗ НОВЫХ СТИХОВ Авторская подборка <><><><><><><><><><><><> ДИПТИХ ФЕВРАЛЯ I. Из пустоты я извлекаю себя, вставляя нехотя в подрамник утра, в порожний полдень и вечер, тающий в теснинах полой ночи. Как все, бестрепетно я утекаю сквозь собственные пальцы в песок иль в снег, и дышит мне в затылок безбрежное-безбожное- безглазое ничто из полости развоплощений, и след бы чем-нибудь забыться, да жаль, не вспомнить ничего, да жаль, не жаль уж никого. Ах, полноте, пустое... Тогда я за руку беру себя и вывожу прилежно жить, укладываю спать и кофием опять пою в положенный неверный час, когда целуют в губы пустоту и улыбаются, уставившись куда-то, чему неведомо, неведомо кому. II.             Какая боль и грусть – в надежде             Ещё одну весну узнать!                                     Бунин Я иду февральскими снегами по обратным невзрослым следам. Я читаю неспешный роман о великой истлевшей певице, посетившей в карете возврата сей в беспамятство втоптанный мир. Скоро будет весна, скоро будет всегда, и голодный тот лебедь на Эльбе вынет вовремя лирную выю из опрокинутой в небо воды, и расплывутся по заводям утки тихими парами, оборвав нищий гвалт под кряжистыми зимними мостами. А пока февральскими снегами я бреду по обратным следам и читаю невзрослую книгу о том, чего, о том, кого, о том, во что – увы и ах. 2010 ПО ПРОЧТЕНИИ ДНЕВНИКОВ                           Ю.Кублановскому Давай молчать о Лондонах и Римах на бывшем русском языке, о сарацинам преданном Париже и жалком мире, звёздно- полосатом, где бьётся рыба о сальный лёд глобализаторских безрыбий, об ожлобленье коктебельском и нью-московских казино, о танцевальном право- славии и вымирании Руси, о встреченном, о гаданном, о слывшем, об утре дней и вечере надежд, давай молчать, мой прошлый друг, о вечном, о том, что нам отснилось наяву. Не надо рыпаться: мы не в формате. Мы не в формате, слава Богу. Вмерзая в мерзость существованья, где наша жизнь случилась ни к чему, давай молчать так громко и пытливо, как нас великие когда-то там учили, на чистом русском языке. 2010 ЛЕТНИЕ ВЕЩИ Летние вещи по полкам, мы убираем зиму, мы исключаем слякоть и отменяем вьюги. Из рукавов коротких заспанно машут крылья; шквалы зелёные, пряные грозы прямо из шкафа тянут за плечи. Тропы снопами нежно уложены чьей-то рукою на нижние полки, там, где разглажены все мои жизни. Средние заняло верное море, и Ленинград уж в заветной картонке: сизые зори, млечные ночи, милой Фонтанки дымный клубочек. Летние вещи на вешалках в полдень – из бытия безвидного – жадно ложатся в слепые полёты, реют в матерчатом сне над рекою, детски обнявшись, сидят под мостами, где приливы облаков мочат подол и манжеты, да парусину стареньких туфель; а в зеркалах шифоньерных, как на юру берёзовом, тот юный ветерок июльско-белорусский хладно в висок белобрысый целует, вечно шевелит летние вещи. 2009 ЭЛЕГИЯ ХОЛМОВ И в первый день остатка нашей жизни, вкушая жирную прощальную черешню бургундских аховых холмов и к континентам-облакам душой измятой припадая, я праздновал за ласточками быль, над ней, как жаворонок, зависая и трепеща подобьем острых крыл над окоёмом громкой тишины, где дверца снов захлопнется за нами и лысый прокричит петух, что, мол, пора запить чесночную головку шампанскими шипучими глотками, как юный дедушка Кола Брюньон, ваяющий над явью облака, и увести легавую сквозь звон обветренного утра и вязь волнистых троп туда, где в первый день остатка нашей жизни мы, упадая лбами в окоём подоблачных метаний и зевот, захлопнем за собой сквозную дверцу снов, открыв, что нет ни в прежде, ни в потом, того, что смотрит в душу ныне, не видя в ней, как в небе, ничего, – лишь синь да ласточек, целующих грядущие дожди, лишь облаков простёртые холмы, повёрнутые к нам сиятельной подошвой, как сотни зимних лет назад, как в лета наших зим, как в первый день остатка нашей жизни. 2008 ВОЛОШИНУ Как спится вам, львиноголовый Макс, в нагорной той могиле, качаемой, как зыбка, астральными скрипучими ветрами под смуглым солнцем, ласкающим хрестоматийно Киммерии полынные холмы? Икону моря облепил кишащий пьяно плебс, и под немой луною лупанарий ревёт и день и ночь, и отползают мшистые драконы гор в своё ничто достойно. Как вам не спится, глядя на ваш корабль-дом и профиль, ваянный античными ветрами из вулкана? Как не живётся в слепых лунариях бессмертья над бухтой жизни лупоглазой? Вы – только гроб, в котором тело бога погребено. Сквозь колкие миры любви, как те неверные кометы, вели меня вы с юности за руку с улыбкой чающих богов. Шипит на сковородке барабулька, и горько реет дикий гусь над понтом, и грудой мятых тел побрезгают большие шоколадницы, роняя самоцветную пыльцу, и вас никто не видит здесь: изгнанники, скитальцы и поэты вновь венчаны мерцающим венцом, и алчущий Алкей сих радужных краёв рисует на полуночной волне к луне змеящиеся тропы. За соль дорог, за хлеб пустых надежд и ветер акварельный на плече, за парус рваный, латаный, холщовый, за прах на стоптанных котурнах и сирый плащ ветров, за боль внежизненных обид ночами спасибо вам, мой раненый пророк в лавандовом венке на синих лунных льнах, где кристальною пылью вселенных обрастает corona astralis. IX.2008. Коктебель РОДНЫЕ ЛЮДИ Родные люди, как в том предутреннем кино, мы вечно молоды в глазах друг друга, знакомы нам переливы наших голосов до лучика текучего, до ранящей песчинки, мы снова ветрены, удачливы, здоровы в обратном взоре, и наши дали кипят надеждой, сулят нам встречи под сенью вёсен, где тропы робко влекут к рассветам родные лица, родные тени. Ручные боги в теснинах круга, друг другу снова на Новый год иль в срок рождений мы нежно дарим некий вздор и поминаем сплывший мир, который был скромней, добрей и человечней, а ныне полнит утробу прорвы, но наши песни ещё нас помнят, ещё нам верят за рваной пеленою расставаний, на перекрёстке тех перепутий, где мы и молоды, и живы, родные люди в глазах друг друга. 2010 АПРЕЛЬСКИЕ РИФМЫ Немного медленной весны во изголовие. Лохматых птиц слепой полёт и приводнение. Немного ветра и волны, как послесловия. Земля срывается в глазах, синее пение. Я принимаю ту игру, но при условии. Сверни за мной в последний сад, в стихо- творение, в аркады голых колоннад, где снов биение. Немного медленной волны во изголовие. Забытых лиц недвижный лёт и приземление. Немного ветра и весны, как предисловия. 2010 Бахыт Кенжеев и Александр Радашкевич. Батуми 9.VI.2011